Вячеслав Голиков и надежды шахтёрского Кузбасса
Вячеслав Голиков и надежды шахтёрского Кузбасса
История рабочего движения хранит немало моментов, когда люди без партийных билетов и опыта аппаратной борьбы берут управление протестом в свои руки. В июле 1989 года таким лидером стал подземный электрослесарь из Берёзовского Вячеслав Голиков. За считаные дни стихийное возмущение в Кузбассе привело к созданию мощных стачечных комитетов, где вчерашние горняки доказали: трудящиеся способны поддерживать жёсткую самодисциплину, брать ответственность за целые города и на равных говорить с союзными министрами и местным начальством.
Спустя почти четыре десятилетия на тех же шахтах снова копятся многомесячные долги по зарплате, но разобщённые работники ограничиваются осторожными письмами под страхом увольнения и репрессий. К десятилетию со дня ухода Голикова «Рабочая политика» публикует очерк Ильи Шаблинского о его судьбе и главном уроке того подъёма: защитить себя от произвола собственников и властей рабочие могут только опираясь на самоорганизацию и солидарность.
Осенью 2026 года шахтёры «Первомайской» и «Берёзовской» в городе Берёзовском Кемеровской области вновь напомнили о себе всей стране. Работники угольной компании «Северный Кузбасс» сообщили о многомесячных задержках зарплаты. В октябре коллективное обращение с требованием погасить долги подписали 57 человек; другие, по словам авторов письма, опасались увольнения. О происходящем на этих шахтах сегодня пишут независимые региональные издания.
В этой истории есть связь с прошлым, о которой почти никто уже не помнит. Именно на «Берёзовской» и «Первомайской» работал подземным электрослесарем Вячеслав Михайлович Голиков — один из самых заметных лидеров рабочего движения Кузбасса на рубеже 1980–1990-х годов. В августе 2016 года его не стало. Десять лет спустя есть повод вспомнить и самого Голикова, и то, какую надежду на самостоятельную организацию трудящихся породили шахтёрские забастовки.
Шахтёр из Берёзовского
Голиков родился в 1952 году в Комсомольске-на-Амуре, в шахтёрской семье. В 1970-м начал работать электрослесарем на шахте «Берёзовская». После службы в армии в 1974–1976 годах перешёл на «Первомайскую». В 1988 году окончил горный техникум в Анжеро-Судженске. К началу массовой стачки за его плечами были почти два десятилетия шахтёрского труда. В феврале 1990 года корреспондент «Коммерсанта» особо отмечал: до июльских событий Голиков общественной деятельностью не занимался.
Это существенная подробность. Рабочие комитеты выдвинули людей, прежде не входивших в привычную советскую систему общественных и партийных должностей. Они знали производство изнутри, умели разговаривать с коллегами, а затем научились вести переговоры с министрами и руководителями региона. Летом 1989 года Голиков стал председателем Берёзовского городского рабочего комитета и одним из организаторов общекузбасского объединения комитетов.
Волна шахтёрских выступлений началась 10 июля 1989 года в Междуреченске и за считаные дни охватила угольные города. На конференции 28 июля региональный забастовочный комитет преобразовали в Совет рабочих комитетов Кузбасса (СРК). Архивные документы фиксируют и дату его официальной регистрации — 2 августа 1989 года. Первым председателем СРК был Теймураз Авалиани; после его ухода в конце 1989 года организацию возглавил Голиков.
Эти комитеты не распустили после прекращения стачки. Они продолжили добиваться выполнения требований и старались превратиться в постоянный инструмент представительства работников. В этом было принципиальное новшество: забастовка заканчивалась, а организация оставалась.
Осень 1989 года стала временем организационного оформления движения. Рабочие комитеты следили за исполнением правительственных протоколов, принятых после июльской стачки, и всё чаще связывали экономические требования с вопросом о политической власти. На сентябрьской конференции обсуждали создание общерегионального Союза трудящихся Кузбасса (СТК). 19 ноября были приняты его устав и программа. Голиков выступал одним из инициаторов Союза, хотя председателем областного Совета рабочих комитетов тогда ещё был Авалиани.
В документах СТК соседствовали идеи политического плюрализма, разнообразия форм собственности и обновлённого социализма. Участники ещё только искали общий язык для разговора о реформах. Дискуссия о том, должен ли Союз стать общественно-политической организацией, началась уже при его создании, однако организационный раскол произошёл позже, в октябре 1990 года.
От пустых прилавков к собственной программе
Сегодня легко забыть бытовую сторону того времени. В мае 1990 года я ходил по магазинам Новокузнецка и видел на полках хлеб, рыбные консервы и почему-то морскую капусту. Молоко и мясо просто так купить было почти невозможно. Промтоварные магазины выглядели не лучше. И ещё недавно о таких пустых полках нельзя было открыто писать в газетах. После шахтёрских забастовок многое стало возможным — в том числе публично говорить о действительном положении вещей.
Но Голиков видел задачу рабочих комитетов шире, чем борьба с дефицитом. В феврале 1990 года он участвовал в переговорах с правительственной комиссией в Москве. Делегация Кузбасса требовала экономической самостоятельности региона, права предприятий распоряжаться результатами собственного труда, обоснованных цен на уголь и иной системы отношений с государственным заказчиком. «Коммерсантъ» сообщал о предложениях перевести регион на полный хозрасчёт, расширить внешнюю торговлю и заменить административное распределение договорными отношениями.
Конкретные расчёты той программы можно обсуждать, тем более что советские внутренние цены и экспортные цены были несопоставимы напрямую. Однако её логика ясна: рабочие добивались права участвовать в решениях о судьбе предприятий и доходах региона. Голиков выступал против практики, при которой Москва возвращала угольным городам в виде дотаций часть созданных там средств, сохраняя за собой контроль над производством и сбытом.
Для Голикова принципиально было и другое: собственные организации трудящихся должны объединять людей разных профессий. Когда мы готовили в Новокузнецке устав и программу Конфедерации труда, мы с Наташей Котиковой, находившиеся под впечатлением польского Комитета защиты рабочих и «Солидарности», старались чаще использовать слово «рабочий». Слава возражал: «А инженеры?» Их интересы надо защищать не меньше. В колоннах, которые он выводил на площадь Берёзовского, шли не только горняки, но и мастера, водители, работники обслуживающих служб.
Помню и ещё один спор. Нас возмутило известие о повышении окладов партийным чиновникам. Мне казалось важным немедленно ответить резолюцией съезда. Голиков усмехнулся и предложил не тратить силы на их зарплаты: нам нужно создавать новые организации и независимые профсоюзы. В этих словах проявлялась его практичность. Он меньше увлекался символическими столкновениями, когда можно было заняться делом.
Конфедерация труда
На рубеже апреля и мая 1990 года в Новокузнецке прошёл съезд независимых рабочих организаций, положивший начало общесоюзной Конфедерации труда. В конце июня Голикова избрали одним из её трёх сопредседателей — вместе с Юрием Герольдом и Михаилом Соболем. Это была попытка связать разрозненные региональные движения и создать организацию, действующую независимо от партийного аппарата.
На заседаниях Слава умел спокойно разговаривать и с московскими профессорами, и с горнорабочими очистного забоя из Западной Украины. Для человека без прежней политической карьеры это была редкая способность. Ему не требовалось говорить громче собеседника, чтобы добиться внимания.
Однако единство не удалось сохранить. Именно в октябре 1990 года, через год после образования СТК, Совет рабочих комитетов во главе с Голиковым организационно разошёлся с Союзом трудящихся Кузбасса, и Голиков вышел из СТК. Позднее, в декабре 1991 года, на базе кузбасского рабочего движения оформили региональную Конфедерацию труда. Она отличалась от общесоюзной организации, созданной в Новокузнецке годом раньше. В фонде Р-1191 Государственного архива Кузбасса сохранились протоколы советов, переписка, тексты выступлений, плакаты, фотографии и аудиозаписи конференций.
Весной 1990 года Голикова избрали депутатом Кемеровского областного совета от Берёзовского. Он входил в депутатскую группу, опиравшуюся на рабочие комитеты. Выдвижение шахтёров в представительные органы казалось тогда естественным продолжением стачки: после переговоров с властью они хотели участвовать в её решениях. Но депутатский мандат сам по себе ещё не давал возможности изменить хозяйственный порядок.
От стачки к политике
За несколько лет политические взгляды Голикова заметно изменились. Он сам говорил мне, что летом 1989-го не представлял, какой путь предстоит пройти. В одной из ранних анкет симпатии он ещё отдавал Ленину; позднее, читая опубликованные главы «Архипелага ГУЛАГ», уже удивлялся собственному недавнему ответу. В биографическом справочнике 1993 года отмечено, что Голиков определял свои взгляды как демократические и «зелёные», отвергал коммунистические, фашистские и расистские течения.
В начале 1991 года он вошёл в консультативно-координационный совет при председателе Верховного Совета РСФСР Борисе Ельцине. Весной участвовал в организации политической стачки шахтёров с требованиями отставки Михаила Горбачёва. Летом — в создании блока «Демократический Кузбасс». Это был период, когда рабочее движение стало одним из участников большой борьбы за устройство государства.
В августе 1991-го, после объявления ГКЧП, кузбасские рабочие комитеты выступили против переворота. В интервью Радио Свобода, данном десять лет спустя, Голиков рассказывал, как они организовали связь с московским Белым домом через радиолюбителей и обсуждали новую забастовку. При этом он признавал растерянность среди многих рабочих: сопротивление не стало повсеместным. Это существенная оговорка участника, не склонного задним числом приукрашивать происходившее.
Тогда же Голиков выступал против власти партийных комитетов на предприятиях. Помню, как на одном из московских митингов он поднимал над головой табличку «Партком», снятую со стены администрации шахты «Есаульская» другим участником СРК, проходчиком Анатолием Малыхиным. Сейчас трудно представить, насколько повсеместными были структуры КПСС — от шахт до библиотек и больниц. Для Голикова освобождение предприятий от партийного начальства было условием реального самоуправления.
Цена реформ и пределы надежд
В июне 1992 года мы снова ходили с Голиковым по Кемерову. После освобождения цен продукты появились, но стали недоступными для многих по цене. Мы говорили об индексации заработка. Он считал, что при такой инфляции пересматривать зарплаты, возможно, придётся ежемесячно. И всё чаще возвращался к вопросу, где искать новые рынки сбыта кузбасского угля.
Мне запомнилось, что Слава стал заметно мрачнее. В 1989–1990 годах у рабочих комитетов было ощущение, что своими силами можно преобразить страну. Теперь приходило понимание: даже сильный протест и депутатский мандат не гарантируют решения проблем сбыта, цен, инвестиций и зарплат. Рабочая организация нуждается не только в смелости, но и в экономических знаниях, союзниках и устойчивых институтах.
Голиков в целом поддерживал курс правительства Егора Гайдара, хотя критиковал налоговую политику и темпы приватизации. Это была последовательная, но далеко не бесспорная позиция. Как и всё шахтёрское движение, он оказался перед трудным вопросом: как совместить политическую свободу и рыночные преобразования с непосредственной защитой тех, кто несёт основные социальные издержки реформ?
Позже разногласия внутри рабочего движения стали ещё острее. По свидетельству некролога, опубликованного в 2016 году, Голиков не поддерживал «рельсовую войну» шахтёров 1998 года, считая, что протесты могут использовать силы, стремящиеся к политическому реваншу. И далеко не все бывшие соратники соглашались с таким подходом. В 2009 году он участвовал в работе регионального отделения партии «Правое дело». В интервью The New Times того же года он сожалел, что демократическому движению так и не удалось убедительно объяснить людям связь между свободными выборами и качеством их жизни.
Это не повод превращать биографию Голикова в спор о том, кто оказался прав в последующих политических расколах. Важно понять, насколько трудно было людям, вышедшим из забоя в большую политику, удержать вместе две задачи: представлять интересы работников сегодня и добиваться устройства страны, в котором эти интересы смогут защищаться завтра.
После Голикова
Вячеслав Голиков умер в августе 2016 года. В некрологе его соратник, журналист Дмитрий Шагиахметов подчёркивал, что Голиков не использовал общественную известность для личного обогащения. В этом узнаётся и тот Слава, которого я помню: спокойный, упрямый, неравнодушный к производству и не очень склонный тратить время на собственный политический образ.
Теперь на «Первомайской» и «Берёзовской» снова говорят о долгах по зарплате, о недоверии руководству и о страхе остаться без работы. Нынешние горняки не повторяют буквально лозунги 1989 года: другие собственники, другие законы, другая страна. Но вопрос об организации работников остаётся прежним. Кто представляет их интересы? Кто контролирует выполнение обещаний? Есть ли у них возможность влиять на решения о будущем шахт?
Возможно, самое важное, что оставил нам Голиков, — опыт людей, которые сумели из стачечных комитетов создать собственные организации и научились разговаривать с властью от своего имени. Не все их надежды оправдались. Но на короткое время шахтёры Кузбасса доказали, что трудящиеся могут быть самостоятельной общественной силой. Этот опыт достоин памяти и серьёзного изучения.