Невероятный взлет демократических процедур в российской науке и высшем образовании в 1990-е годы давал надежду на то, что университетское самоуправление будет укрепляться и расширяться. Вместо этого уже к началу 2000-х начинается значительный откат от демократических практик 90-х, и активность преподавателей сменяется высокой степенью апатии и «аполитичности». А перед войной становится исключительно вывеской принимаемых ректором и ректоратом решений. Этот текст посвящен вопросу, как и почему демократическое самоуправление исчезло в российском высшем образовании.

Многое ли изменили 90-е?

Первое десятилетие «новой России», особенно в его начале – время высокой политической активности множества граждан России – включая ученых и преподавателей. Мы имеем в виду работу ученых советов, многочисленные выборы на руководящие должности — от деканов до ректоров, настоящую процедурную коллегиальность, живые и многочасовые собрания, в которых участвовали преподаватели и исследователи. Это хорошо видно в Уставах университетов. При этом исследователи давно отмечали, что российская Академия, несмотря на эту живость, в целом отличается слабой культурой участия в управлении по сравнению с европейской; они это связывали и с советским наследием, и с усилением роли ректората.

Наследие СССР – это, прежде всего, формальная роль академических советов, находившихся под двойным – партии и — контролем, и прохладное отношение большинства к профсоюзам, которые, разумеется, были формальными организациями и никак не защищали своих членов. В результате университетское самоуправление, частью которого, несомненно, являются профсоюзы, в 1990-х, главным образом, было сконцентрировано в Ученых советах, обладавших значительным авторитетом и легитимностью, в связи с активным участием профессоров в их работе и значительному весу их голоса в принятии решений.

Видимо, именно поэтому серьезных независимых профсоюзов в системе высшего образования (в отличие от школьного, например) в это время не возникло. В немалой мере в университетах сохранились старые, советского типа профсоюзы, продолжавшие традицию «конструктивных», иными словами, подчиненных, отношений с руководством. Их история обнаруживает простой переход от советского к постсоветскому времени без потрясений, а лишь с констатацией «появления новых вызовов в работе».

В то же время, социологические исследования самих преподавателей уже в начале 2000-х годов показывают – в условиях тяжелого экономического кризиса 1990-х годов и серьезного недофинансирования науки и высшего образования – основными приоритетами ученых в это время было сохранение занятости, увеличение доходов, а не участие в коллективном управлении.

Чувство ранга

Исследование 2008 года, проведенное на основе опросов в российских вузах, показывает – принятие решений к этому времени стало пониматься как построенное по иерархическому принципу. Мнение преподавателей практически уже не учитывалось. А их интерес к участию в представительных органах был невысок. Преподаватели указывали, что эти «представительные органы не решают, а оформляют решения, что делает участие в них бессмысленным.

Эта иерархия и падение роли академических советов стали складываться к началу 2000-х годов, и укрепилась в ходе реформы высшего образования. Проведенная авторитарными методами, т.н. «авторитарная модернизация» опиралась, прежде всего, на силу административного аппарата и не обращалась за поддержкой к ученым и преподавателям, подозревая их, возможно, не без оснований, в негативном отношении к целям и задачам реформ. Присоединение России к Болонскому процессу в 2003 году, кажется, только усилило этот скепсис, а также значительный разрыв между заявляемыми целями образовательных реформ и уровнем их поддержки среди преподавателей российского высшего образования.

Реформы высшего образования и науки — разумеется, с целью повышения их эффективности — проводили средствами «авторитарной модернизации», путем установления «вертикали власти», замкнутой на т.н. эффективных менеджеров.

При этом важным было то, что реформы высшего образования и науки – разумеется, с целью повышения их эффективности – проводились средствами «авторитарной модернизации», путем установления «вертикали власти», замкнутой на т.н. эффективных менеджеров.

Прежде всего вертикаль выстроили в университетах. Для этого прежние многочисленные выборы ректоров и деканов заменили в немалом числе случаев назначениями, или совершенно несоревновательными выборами. Другими словами, предлагаемый Министерством кандидат почти всегда выигрывал выборы, а альтернативный, даже если он был — проигрывал.

Хотя официальных требований по изменению Устава в отношении отказа от выборов ректоров не было, неформально руководству вузов дали понять – успешность их участия в госпрограмме поддержки ВУЗОВ зависит, в т.ч., от того, сможет ли государство напрямую контролировать назначения ректоров. В итоге во многих университетов выборы – последняя демократическая процедура, дожившая до конца 2000-х годов – сменились назначениями. А оставшиеся выборы стали больше походить на все выборы путинского времени – предсказуемые и несоревновательные.

Это значительно усилило позиции ректоров и ректората в системе управления университетами. И сильно уменьшило роль и активность Ученых советов. Изменение Уставов сделало их и по составу, и по исполняемым функциям очень советскими – формально утверждающими решения ректората.

 Зарплата, как инструмент контроля

Изменившаяся структура управления университетами упрощала и реформу оплаты труда, а ту сопровождало усиление контроля за активностью университетов и административное давление на тех, кому изменение системы оплаты труда казалось несправедливым. Сама по себе идея эффективных контрактов была частью общей практики NPM – New Public Management – и имела основной задачей увязать научные и образовательные результаты с эффективностью госрасходов.

В российском исполнении «эффективные контракты» практически перенесли логику корпоративных контрактов в академию. В результате многие преподаватели получили эффективные договоры, в которых KPI совмещал высокую преподавательскую нагрузку с серьезным уровнем академических публикаций. Это давало менеджменту серьезный рычаг давления на ППС, снижая и без того небольшой уровень сопротивления и препятствуя появлению независимых сетей солидарности.

Система т.н. эффективных контрактов с 2012 года привела к высокому уровню прекаризации среди преподавателей. А использование специальных надбавок за международные публикации в ряде университетов сильно увеличило разницу в оплате между профессурой и обычными преподавателями. Это вызвало не только разочарование результатами демократических реформ в системе высшего образования, но и формирование поляризованных групп внутри университетов – небольшой группы бенефициаров реформ, получавших большую часть надбавок и иных привилегий, и значительной группы исключенных из этой системы исследователей и преподавателей, ведущих основную преподавательскую работу и не получающих значительных финансовых доплат за международные публикации.

В то же время введение особой оплаты в ряде университетов за международные публикации послужило дополнительным рычагом управления в университетах- участниках программ повышения качества высшего образования. Как отмечает Гасан Гусейнов, такая оплата создавала значительный разрыв в зарплатах между теми, кто участвовал в программах повышения международной видимости российских вузов и теми, кто нет. Бывший ординарный профессор НИУ-ВШЭ даже назвал эту систему «гревом», то есть, выплатой за принадлежность к высшим воровским кастам.

Несмотря на радикальность такого вывода, стоит согласиться с тем, что программа привела к росту неравенства и усилению иерархий, мешающих солидарности и совместной борьбе за более справедливые условия оплаты и труда.

Вопрос оплаты труда государство так же пыталось решить – после «майских указов» Путина 2012 года средняя заработная плата научных работников и преподавателей вузов формально выросла на 264%. Но реальная картина не так радужна.

Как показало исследование НИУ-ВШЭ в 2023 году, после 2018 г. зарплата резко выросла, однако такой рост, возможно, объясняется не реальным ростом заработной платы, а выводом низкооплачиваемых сотрудников за штат, включением грантовых выплат в заработную плату, а также увеличением формальной нагрузки на преподавателя в два раза, что приводит к официальному росту заработной платы на ставку в два раза. Показательно, что опросы самих преподавателей показывают, что только 16 процентов показывают существенное увеличение заработной платы за последние три года, в то время как подавляющее большинство выбирает результат либо не изменилась, либо изменилась несущественно. Это означает, скорее всего, что для выполнения «майских указов» используется не столько реальное повышение заработной платы, сколько различные манипуляции с подсчетом средней зарплаты.

Отметим, исследование использует цифры до вычета налогов. В реальности базовые заработки меньше.  Реальное же участие официальных профсоюзов в этом процессе было ничтожным.

По форме демократия, по содержанию – система команд

В результате, к 2010 годам сотрудники высшей школы стали воспринимать коллективные механизмы представительства и защиты прав ученых, прежде всего, Ученые советы, как малоэффективные. Скорее формальные, чем содержательные. В это время управляющие структуры начинают формировать систему взаимодействия, построенную не на формальной логике университетского самоуправления, а на неформальной. Последняя выстроена вокруг фигуры ректора и его ближайшей команды, опирается на сеть лояльных деканов и заведующих, на неформальные договоренности и обмены (например, такого типа – «мы поддержим ваш проект – вы проголосуете на за наши решения на Ученом совете». В результате то, что раньше было местом обсуждения решений, становится местом их формальной легитимации. Михаил Соколов показывает на материале эволюции факультетского и университетского самоуправления, что формально процедуры сохраняются, но фактически – подчиняются административной иерархии.

Университетские профсоюзы. Что с ними?

Параллельно с официальными профсоюзами в трудовых коллективах пытались строить и независимые. Показательно – их возникновение напрямую связано с оживлением политической активности в стране в 2011-2012 годах.

Созданный незадолго до этого профсоюз «Университетская солидарность» со времени формирования ощутил на себе и обычную для всех профсоюзов политику руководства вузов, и прямое давление государства. С момента создания он заявлял: «… главными фигурами в высшей школе должны быть преподаватель и студент, а вся административная вертикаль (и периферия) должны работать на них, обслуживать их! Российские вузы и их работники вполне готовы к реализации принципов академической автономии и самоуправления». С самого начала его работу осложняло прямое и скрытое сопротивление той самой административной вертикали – выстроенной к 2011-2012 годам благодаря неолиберальным реформам.

Тем не менее, профсоюз жив и работает, хотя его возможности ограничены необходимостью постоянно защищаться от давления администрации.

Более краткой получилась судьба независимого университетского профсоюза «Универсант», созданного в Санкт-Петербурге как реакция на давление новоизбранного ректора Николая Кропачева. Противостояние длилось несколько лет: профсоюзу не удалось собрать заметное количество членов (их всего к моменту закрытия было 34), а ректор сумел системным давлением, включавшим издевательское выделение профсоюзу комнаты для швабр в качестве офиса, и увольнением лидера профсоюза путем «реорганизации штатов», профсоюз уничтожить.

В этих условиях профессиональные союзы и студенческие советы не могли стать серьезными и независимыми акторами университетской политики. Немногие исключения, вроде профсоюза «Университетская солидарность», только контрастно подчеркивают общую картину. Отсутствие профсоюзов стало важным условием возможности контроля руководства институтов над преподавателями и научными сотрудниками.

Демократическая атрибутика автократического содержания

В результате, как отмечает Михаил Соколов, современный российский университет выглядит как «демократическая организация» (выборы, ученые советы факультетов и университета, процедуры и регламент), но в реальности это «патриархальная» или «предпринимательская» автократия, где ресурсы и инициатива концентрируется сверху, а снизу ожидается лояльность и участие в формальных ритуалах, подменивших демократическое самоуправление, как в полностью подчиненных ректорату Ученых советах, так и в карманных профсоюзах.

Двойная структура и объясняет низкую мотивацию преподавателей участвовать в органах самоуправления. Они видят рассогласование между формой и реальным влиянием. Усиление менеджерского правления, установление «предпринимательских» автократий обусловило деградацию Ученых советов и продолжение советской по сути практики карманных профсоюзов.

Такая система подорвала мотивацию преподавателей и сотрудников участвовать в органах самоуправления, потерявших независимость и ставших частью системы формального одобрения автократических решений ректоратов.