Сейчас представляется почти немыслимым, но в 90-е годы и даже в начале нулевых во многих ВУЗах студенческие Советы играли значимую роль и даже могли оппонировать ректорату. Кто, когда и как разгромил эту самостоятельность — в статье историка и социолога Дмитрия Дубровского.

Романтический взлет перестройки

В конце 80-х годов именно студенческая молодежь была одним из наиболее активных акторов Перестройки, и потому в студенческих организациях, что называется, кипела жизнь. Активно создавались межвузовские студенческие организации, сформированные по профессиональным интересам – в частности, Союзы молодых историков, социологов, физиков и другие. Однако ни один из этих союзов не дожил до конца 90-х, сойдя со сцены вместе с этим бурным десятилетием. В то же время, студенческие профсоюзы, накрепко связанные в это время с комсомолом, продолжали развиваться и укрепляться.

Количество людей, принимавших участие в деятельности различных студенческих объединений, было, на удивление, невелико – по социологическим опросам конца 80-х, только 11 процентов было готово принять в них активное участие. Тем не менее, в ряде университетов  у студентов появилась квота в Ученом совете, студенческие Советы участвовали в планировании и организации учебного процесса, имели право отзыва преподавателей, определяли распределение стипендиального фонда. В этот момент основными направлениями активности студенческих организаций было именно классическое понимание академической свободы – участие в управлении университетом, как политическое.

Распад СССР серьезно ударил по этой системе — теперь студенты в основном, пытались совместить обучение с выживанием в тяжелых экономических условиях.  Основным мотивом к участию в студенческих Советах стало не столько намерение изменить ситуацию в университете, сколько использовать такие Советы для  финансовой и другой поддержки нуждающихся студентов.

В то же время, серьезным фактором мобилизации стали размер стипендий и задержки с их выплатой. Студенты переходили к публичным протестам и демонстрациям, активно вступая в различные политические организации за пределами университета. В Москве и ряде других городов в 90-х годах происходили серьезные студенческие волнения, в которых принимали участие тысячи студентов, прежде всего, добивавшихся выплат стипендий и регулирования неподъёмной для учащихся платы за общежитие, резко выросшей из-за политики ректоров. Широкую известность приобрел профсоюз «Студенческая защита», заявлявший не только социальные требования, но и левую политическую повестку.

В результате, хотя зачинщиков подчас исключали, или даже преследовали в уголовном порядке, действия студентов все же были успешны и их требования удовлетворялись. Руководство университетов, как и региональная и федеральная власти, делали все возможное, чтобы предотвратить такие протесты и дискредитировать их. Так, выступления студентов в Новосибирском академгородке, спровоцированные ростом неправовых поборов за пользование библиотекой,  компьютерным классом и спортзалом, стали описываться как результат … «коммунистического бунта», поскольку эти протесты были также связаны с проходящими реформами высшего образования, усилившими рыночную ориентацию российских университетов.

В девяностые годы – в отличие от позднего советского периода основными двигателями студенческой активности было не столько участие в управление университетом, сколько желание использовать студенческие организации для защиты экономических прав.

Таким образом, в девяностые годы – в отличие от позднего советского периода, годы экономического кризиса, основными двигателями студенческой активности было не столько участие в управление университетом, сколько желание использовать студенческие организации для защиты экономических прав, которые в публичном пространстве подавались зачастую как «коммунистическая повестка». С учетом общих анти-коммунистических настроений это значительно ослабило как силу протеста, так и перспективу создания общестуденческих независимых инициатив.

Нулевые годы: назад к контролю

В то же время, социально-экономическая повестка, как кажется, была перехвачена в ходе реформ высшего образования с возвращением той самой патерналистской, или, как ее называет один из исследователей, опекунской модели, которая принципиально меняет основы взаимоотношений между студенческим самоуправлением и руководством университета.

Так, например, в своей работе 2014 г. Игорь Чироков и Иван Груздев показывают, что созданные к этому времени студенческие профсоюзы унаследовали советскую модель, но при этом воспроизвели ее в максимально патерналистской форме, где основными требованиями к студенческому союзу стало «хлеба и зрелищ».

Начало модернизационных реформ в сфере высшего образования в нулевые годы вызвало значительную перестройку системы управления российскими университетами. В обмен на увеличение финансирования ВУЗов изменялись процедуры назначения ректоров и ликвидировались ранее внедренные демократические процедуры. Таким же образом стала изменяться система взаимодействия со студенческими объединениями, которые все больше понимались как часть управления университетом, а не как часть независимой студенческой инициативы.

Уже в начале 2000 годов Министерство образования РФ в своих рекомендациях по развитию студенческого самоуправления достаточно внятно определило его как  «инициативную, самостоятельную и под свою ответственность деятельность студентов по решению жизненно важных вопросов по организации обучения, быта, досуга», очевидно, сосредоточив основной фокус студенческой активности на вопросах в большей мере «досуга и быта». Ряд российских исследователей впрямую стали называть студенческое самоуправление «элементом системы управления вузом»,  утверждая очевидное – студенческое формально само-управление встраивалось в вертикаль университетской власти. Как отмечают критики такой системы,  именно в этот период «студенческие профсоюзы стали бюрократизироваться, работать не на нужды всех студентов, а на узкую группу профактива, превращаясь в квазиобщественный придаток административной структуры вуза».  Собственно, уже в 2006 году по данным Российского союза молодежи, только одна треть студенческих организаций возглавлялась студентами, а представители администрации возглавляют 51 процент организаций.

Интернационализация высшего образования, его значительная либерализация и маркетизация создали новую ситуацию со студенческой активностью, особенно в ведущих вузах, которые были более свободными по сравнению с региональными. Можно сказать, что во время значительного экономического оживления социально-экономическая повестка в студенческих организациях стала активно сочетаться с классической, когда все больше стало выстраиваться связей между социально-экономическим положением студентов и их активностью по публичной защите своих прав и активным участием в управлении университетом.

Так, известной стала история со студенческой группой ОД на социологическом факультете МГУ. ОД расшифровывался как Отряд Дамблдора – вслед известной истории о Гарри Поттере – который в 2007 году вступил в противостояние с влиятельным деканом факультета социологии В. Добреньковым, известным, прежде всего, своей «православной социологией».  Группа студентов МГУ, создавшая эту группу, соединила социальные требования (прежде всего, неимоверные цены в кафе) с требованиями к содержанию образования (в частности, протестуя против изоляционистских тенденций в преподавании социологии на факультете).

Показательно, что именно международная поддержка и значительный резонанс, который вызвал этот конфликт, привел к некоторым положительным результатам, хотя Добреньков в кресле декана усидел, а группа в результате распалась.  Одной из важных причин распада называлось именно расхождение между логиками, которую две несогласные друг с другом группы вкладывали в смысл существования «Отряда Дамблдора»: если одни следовали логике классического либерального правозащитного активизма, то другие считали, что ситуацию можно исправить через давление внешних институтов – Общественной Палаты, профессионального социологического сообщества, и СМИ. Впрочем, существование группы продолжилось в виде разных инициатив, а один  из ее участников – Михаил Лобанов, в дальнейшем организовывал структуры профсоюза «Университетская солидарность».

Описанная история иллюстрирует развилку, на которой оказались студенческие организации — требования экономического характера становились причиной гражданских и даже политических действий, что вызывало недовольство другой части активистов, полагавших важным не противостояние, а, скорее, диалог и коммуникацию с внешними структурами.

Однако скоро, после событий 2011–2012 годов, сама возможность такого диалога тоже прекратится.

Десятые годы: строительство вертикали подчинения

Активное участие студентов в протестах 2011–2012 гг. привело к значительному усилению контроля над студентами внутри российских университетов, а также к известной секьюритизации студенческого протестного движения вообще. Так, один из исследователей консервативного толка уже в 2013 г утверждал, что  «Студенческое протестное движение– вид девиантного поведения определенных представителей молодежи по отношению к существующим социальным позициям, традициям и нормам, принятых в обществе».  Такого рода утверждения стали общим местом в представлении о студенческом движении в целом, как требующим контроля со стороны государства, с одной стороны, и задачей которого – не участвовать в управлении, а стать составной частью вертикали власти в российском университете.

Показательно, что именно в этом время студенческие советы были введены в российскую университетскую систему. Федеральным законом № 273-ФЗ «Об образовании в Российской Федерации» от 29 декабря 2012 года было определено, что  студенческие советы создаются «с целью учёта мнения обучающихся, родителей (законных представителей) несовершеннолетних обучающихся и педагогических работников по вопросам управления образовательной организацией и принятия локальных нормативных актов, затрагивающих их права и законные интересы». Более того, сформировалось мнение о довольно ограниченном наборе прав, которыми, с точки зрения российских правоведов, обладают российские студенты – это, прежде всего, право на перевод в другой̆ вуз, восстановление, переход с платного обучения на бюджетное, академический̆ отпуск, обучение по индивидуальному учебному плану и некоторые другие.

Довольно хорошо видно, что в такой формулировке у студентов вообще нет прав участия – речь идет об их правах как «участников образовательного процесса»; другими словами, вместо активных граждан академической республики они превратились в «клиентов», у которых есть некоторые права как у «потребителей образовательных услуг».

После протестов 2011–2012 гг. в России осталось немного высших учебных заведений, в которых все еще функционировали независимые студенческие советы, и связано это с их особым статусом. Так, студенческие советы в Высшей школе экономики, в отличие от многих других, обладали некоторой долей самоуправления и могли действительно, как и студенты НИУ-ВШЭ в целом, до некоторой степени участвовать в принятии решений, хотя в реальности это каждый раз превращалось в настоящую битву.

Примером такой битвы в  НИУ-ВШЭ стало обсуждение т.н. Этического кодекса студентов, который содержал очень широкие положения, напрямую ограничивающие свободу критики, например, «использовать выражения, которые могут разжечь конфликт, возбудить ненависть, неприязнь или обиду в обществе в целом и в его отдельных группах». Освещавшая этот и другие конфликты внутри НИУ-ВШЭ студенческая газета DOXA, созданная в 2017 г, вскоре потеряла статус студенческой, прежде всего, из-за критики действий руководства, включая тогдашнего проректора НИУ-ВШЭ Валерии Касамары. Именно ей принадлежит высказывание о том, что если студенты высказывают мнение, отличное от официальной политики государства, то они должны учиться в другом, негосударственном учебном заведении.  

Показательно, что и тут основным конфликтом стала позиция возможности радикальной критики, представляемая DOXA, и умеренных, особенно среди преподавателей, которым DOXA казалась чересчур радикальной, «провоцирующей конфликты», и, кроме всего прочего, еще и политически неблизкой (все сотрудники и сотрудницы DOXA люди с левыми убеждениями). В результате, DOXA, как спикер и лидер общественного мнения, была отрезана от финансирования и, в конечном итоге, от НИУ-ВШЭ в целом. В 2020 редакция, уже покинувшая НИУ-ВШЭ, поддерживала преследуемых после протестов 2020 г студентов, за что в 2021 г получила от государства уголовное дело якобы за «вовлечение несовершеннолетних в политические протесты».

Другим, более оптимистичным, примером была история студенческой организации в СПбГУ, когда администрация в 2011 г учредила студенческие советы на всех факультетах университета, при этом исторический факультет создал, пожалуй, наиболее серьезный студенческий совет. Его сила была проверена в кризисе объединения факультетов в один Институт истории – хотя объединение и произошло, но участие студентов в обсуждении его форм помогло защитить ряд преподавателей от увольнения.

До войны возникали еще и другие студенческие профсоюзы, слабость которых ничем не отличается от слабости других студенческих объединений — высокая мобильность студенческой среды, отсутствие ресурсной базы, сопоставимой с инфраструктурой традиционных профсоюзов. Важной особенностью таких профсоюзов является их связь с политическими партиями, преимущественно левыми, что снижает привлекательность профсоюзов в глазах широкой студенческой аудитории.  Примером таких профсоюзов стал созданный КПРФ в 2016 г «Дискурс», поддержка которого была обусловлена симпатиями к КПРФ, и который вследствие этого не стал именно общестуденческим профсоюзом.

Таким образом, до начала полномасштабной агрессии против Украины в ряде мест возникали независимые студенческие инициативы, направленные на защиту прав студентов. В то же время, уже перед войной государство вводит серьезные меры по ограничению и без того небольшой самостоятельности студентов, усиливая контроль над студенческими организациями, делая существование независимых студенческих инициатив очень тяжелым.

Милитаризация сверху и попытки инициатив снизу

Прежде всего, сразу после начала войны появился ряд антивоенных и правозащитных проектов, направленных на помощь студентам, особенно в ситуациях первого года, когда студентов мобилизовывали насильно. Так, возник проект «Молния»,  из которого выделился затем проект «Гроза», который занимается мониторингом нарушений прав и свобод студентов. В целом, можно сказать, что даже после начала войны небольшие, и в целом, тематические сообщества могут существовать, если не затрагивают серьезных политических вопросов и, как говорит одна из создательниц такой студенческой организации, «соблюдает закон».

В то же время начались попытки создания «патриотических», провоенных студенческих организаций, среди которых особенно выделятся «Белый ворон», Братство академистов, Русские общества студентов, и другие – что показывает высокую долю заинтересованности руководства университетов в презентации таких «патриотических» студенческих групп. Это хорошо заметно по финансовой и институциональной поддержке этих объединений, активно поддерживающих войну.

При этом, когда речь идет о действительно независимых студенческих объединениях, то руководство ВШЭ после начала войны полностью подчинило администрации вуза все студсоветы — фактически единственные работающие институты самоуправления, которые были созданы в эпоху «условного либерализма». Теперь правила работы студсоветов, а также их заявления в соцсетях и на других медиаресурсах должны полностью контролироваться ректоратом. Общеуниверситетский Студсовет уже был уничтожен в апреле 2024 года, и теперь в Вышке просто  не осталось независимых студенческих представителей.

Особо выделяется своей спецификой Студенческий антифашистский фронт, который вырос на протестах против «школы имени Ильина» в РГГУ, но при этом сочетает левую повестку – включая борьбу за льготный проезд в транспорте, доступные общежития и даже в ряде случаев протесты против увольнения преподавателей – с поддержкой войны. В настоящее время, по их собственным данным, они выросли в отдельное движение, поскольку имеют представителей более чем восьмидесяти университетов в своей группе в Телеграмм и ВКонтакте.

Таким образом, последний этап развития студенческих инициатив вернул политическое измерение в студенческое движение, только теперь это измерение совершенно откровенно милитаристское, идеологическое и даже националистическое. Слабость студенческого движения, которая была в России очевидна с самого начала, теперь полностью заменяется административной поддержкой различного рода турбо-патриотических объединений. Показательно – таким же слабым образом поддерживаемое студентами, как и другие формы студенческой активности. Даже в этой ситуации уровень поддержки и готовности участвовать в такого рода проектах оказался невелик.

Это еще раз подтвердило общую тенденцию: в России не сложилось, и, видимо, по вышеперечисленным причинам и не могло сложиться студенческое независимое самоуправление. Сильное советское влияние и слабый опыт солидарности, подорванный сперва экономическими причинами, а затем ускоренной маркетизацией образования, привел к значительной атомизации студентов, вместе с активной политикой государственных университетов по развитию опекунской модели, подменяющей активность студента на потребление различных скромных финансовых мер поддержки и развлечений. В ряде университетов, прежде всего, ведущих, спорадически возникали и жили яркие политические проекты, однако они не сложились в общую культуру студенческого участия, не только благодаря специфике российских студентов, но и благодаря сознательной политике деполитизации и инфантилизации российских студентов.