В воскресенье 19 июля закончился 23й чемпионат мира по футболу. Поздней ночью в европейских столицах звучали взрывы петард. Испанские болельщики праздновали победу своей сборной. Травмированные войной беженцы проклинали ночной праздник, успокаивали детей, затыкали им уши, а сами глотали снотворное.

Великий праздник спорта проходил на фоне мира, который всё меньше напоминает мир. Войны не прекращались на время матчей, ракеты не меняли траектории из уважения к расписанию FIFA, а правительства не откладывали репрессии до финального свистка.

Восемь лет назад чемпионат мира проходил в России. Для миллионов приехавших туда иностранцев это стало неожиданным открытием страны, которую они представляли себе гораздо более закрытой и мрачной. Россия тоже открывала для себя иностранцев — шумных, доброжелательных и совершенно не похожих на персонажей государственной телевизионной пропаганды. На несколько недель возникла почти физически ощутимая иллюзия нормальности. Казалось, ещё немного — и эта открытость станет необратимой. Через четыре года после финального свистка российские танки двинулись на Киев.

Чемпионат мира оказался только лишь декорацией нормальности. Россия получила то, чего особенно добиваются все авторитарные режимы от больших спортивных соревнований: возможность на несколько недель перестать выглядеть авторитарным режимом. Интересно, что 8 лет спустя и Трамп использовал ЧМ 2026 похожим образом.

Чемпионат как политический ресурс

Спорт – вне политики! Это мы слышим каждый раз, когда ставим вопрос о правах человека, о несправедливых преследованиях, о рабах на спортивных стройках. При этом сами государства не гнушаются использовать спорт в своих политических целях. Авторитарные режимы используют футбол по-разному. Можно выделить по крайней мере четыре функции крупных спортивных соревнований.

Первая — внутренняя мобилизация. Спортивные успехи создают чувство национального единства и позволяют государству хотя бы частично связать себя с этим эмоциональным подъёмом.

Вторая — международная легитимация. Проведение чемпионата демонстрирует, что государство признаётся нормальным и полноценным членом международного сообщества.

Третья — изменение репутации страны. Внимание переносится с политического устройства, репрессий или внешней политики на инфраструктуру, культуру, гостеприимство и спортивный праздник.

Наконец, четвёртая функция — демонстрация административной эффективности. Способность построить стадионы, обеспечить безопасность и провести крупнейшее международное мероприятие становится аргументом в пользу компетентности власти.

Все государства, заявляющие претензии на турнир хорошо понимают, как использовать эти функции. История чемпионатов мира позволяет увидеть, как это происходит на практике и объясняет почему ЧМ так выгоден государствам с непростой репутацией.

Муссолини открывает футбол

Второй чемпионат мира по футболу состоялся в 1934 году в фашистской Италии. Бенито Муссолини быстро понял то, что впоследствии прекрасно усвоят десятки политических режимов: футбол обладает качеством, которого нет почти ни у одного другого общественного института. Он способен заставить миллионы совершенно разных людей одновременно переживать одну и ту же эмоцию. Для государства это почти идеальный политический ресурс.

Фашизм вообще был одержим массовым зрелищем. Парады, униформа, архитектура, символика, синхронные движения огромных человеческих масс — всё должно было демонстрировать единство нации, организованной вокруг государства и вождя. Футбол вписывался в эту эстетику идеально.

На стадионе исчезают классы, профессии и политические разногласия. Рабочий и хозяин предприятия, чиновник и безработный, студент и полицейский одновременно вскакивают со своих мест, когда мяч оказывается в воротах соперника. На девяносто минут возникает удивительное «мы». Диктатуре остаётся лишь объяснить, кому принадлежит это «мы».

Италия выиграла чемпионат 1934 года. Спортивная победа была использована как доказательство национального возрождения. Победила не просто футбольная команда — победила «новая Италия».

Футбол рядом с пыточной камерой

Через сорок четыре года эта технология приобрела более страшный смысл. Чемпионат мира 1978 года принимала Аргентина, которой управляла военная хунта генерала Хорхе Виделы.

В стране шла «грязная война». Людей похищали, пытали, убивали. Тысячи исчезали бесследно. Международные правозащитные организации пытались привлечь внимание мира к происходящему. Но начинался матч, и политическая реальность менялась. Телекамеры показывали заполненные стадионы. Трибуны ревели. Улицы Буэнос-Айреса были залиты бело-голубыми флагами. Аргентина победила. Страна праздновала.

На футбольном поле репрессивное государство предлагало всем очень простую сделку. Мы не спрашиваем тебя, что ты думаешь о политике. А ты на некоторое время забываешь спрашивать нас о незаконных казнях. Мы вместе болеем за сборную. На стадионе больше нет сторонников и противников режима. Есть аргентинцы. Это и есть «спорт вне политики» — удобный политический лозунг.

Россия: чемпионат нормальности

Россия 2018 года предложила уже более современную версию этой технологии. Путину не требовались фашистские приветствия на стадионах. Не нужно было превращать футболистов в солдат идеологического фронта. Задача была тоньше. Нужно было показать, что Россия — нормальная страна. Современная. Гостеприимная. Безопасная. И чемпионат с этой задачей справился блестяще.

Сотни тысяч иностранцев гуляли по Москве, Петербургу, Казани, Самаре. Полицейские улыбались. Волонтёры помогали туристам. Российские болельщики фотографировались с иностранцами. На несколько недель исчезла та Россия, которую знали политические активисты, независимые журналисты, ЛГБТ-люди, крымские татары и многие другие.

Human Rights Watch накануне турнира называла положение с правами человека в стране худшим со времён Советского Союза и напоминала о давлении на оппозицию, ограничении фундаментальных свобод и нарушениях трудовых прав при подготовке чемпионата. По данным Building and Wood Workers’ International, которые приводила HRW, при строительстве объектов чемпионата погиб по меньшей мере 21 рабочий.

Но телевизионная картинка рассказывала совсем другую историю. Политическая технология заключалась не в том, чтобы показать несуществующую Россию. Она заключалась в том, чтобы на несколько недель показать только одну Россию. И убрать из кадра все остальные.

Так достигается эффект нормализации. Страна, которую ещё вчера обсуждали прежде всего в контексте международного конфликта, становится страной, куда приехали сотни тысяч туристов и где «всё оказалось совсем не так страшно».

Именно поэтому большие спортивные соревнования представляют особую ценность для государств с проблематичной международной репутацией.

Катар: государство как бренд

Катар в 2022 году предложил ещё одну модель. Здесь чемпионат был нужен уже не столько для мобилизации населения, сколько для создания международного бренда государства. Маленькая, невероятно богатая страна получила возможность на месяц оказаться в центре планеты. Миллиарды зрителей узнали её название. Новые стадионы, аэропорты, гостиницы и небоскрёбы создавали образ технологичного и успешного государства. Но за этой картинкой стоял труд огромного количества мигрантов.

И именно чемпионат парадоксальным образом сделал их положение международной проблемой. МОТ отмечала, что подготовка к турниру привлекла внимание к широко распространённым сообщениям об эксплуатации и даже рабском труде мигрантов. Этот чемпионат был красочной витриной. Яркий свет витрины вдруг осветил и подсобное помещение. Но потом свет погас, и это помещение снова погрузилось во мрак.

Трамп и ЧМ-2026: Футбол как декорация политического лидерства

Чемпионат мира 2026 года принимали США, Канада и Мексика — три государства с конкурентными политическими системами, свободной прессой и сильным гражданским обществом. Самый большой и, как обещалось, самый открытый чемпионат мира в истории. Но и здесь политика моментально оказалась на поле.

На протяжении турнира Трамп представлял его успех как доказательство успешности самих Соединённых Штатов и, косвенно, собственной администрации. Турнир оказался связан с фигурой Дональда Трампа настолько тесно, что стал своеобразным экспериментом по политическому присвоению большого спорта уже внутри демократии. Причём началось это задолго до первого матча.

Трамп возглавил специальную президентскую рабочую группу по подготовке чемпионата. FIFA и её президент Джанни Инфантино выстроили с Белым домом демонстративно близкие отношения. Жеребьёвка чемпионата прошла в Вашингтоне, а сам Трамп оказался одним из главных действующих лиц церемонии. Именно там Инфантино вручил ему учреждённую FIFA «Премию мира». Это вызвало обвинения в нарушении принципа политической нейтральности FIFA; официальную жалобу поддержала, в частности, Норвежская футбольная федерация.

FIFA традиционно требует от футболистов и болельщиков избегать политических заявлений, ведь «спорт вне политики». Но одновременно её собственный президент публично выстраивал особые отношения с действующим президентом страны — главного хозяина чемпионата. Трамп, в свою очередь, использовал эту близость именно так, как он обычно использует крупные публичные события: превращал их в продолжение собственной политической сцены.

Чемпионат должен был стать ещё одним подтверждением способности Трампа проводить «самые большие», «самые успешные» и «самые зрелищные» мероприятия. Это вполне соответствует его политическому стилю, в котором успех государства постоянно описывается как личный успех президента.

К финалу эта персонализация стала почти буквальной. Трамп прилетел на стадион на вертолёте, вышел на поле вместе с Инфантино, вручал медали и участвовал в передаче кубка победившей Испании. Часть публики встретила его появление свистом. После вручения трофея он некоторое время оставался на подиуме вместе с испанскими футболистами, пока капитан команды не отнял у него поднял кубок.

Сам по себе президент на финале чемпионата мира, конечно, не политическая аномалия. Главы государств регулярно присутствуют на крупнейших спортивных соревнованиях. Вопрос заключается в степени присутствия. Трамп оказался не просто принимающим главой государства. Он стал одним из наиболее заметных персонажей чемпионата. И в определённый момент перешёл границу между символическим присутствием политика и прямым вмешательством в футбольный процесс.

После удаления нападающего сборной США Фоларина Балогана в матче с Боснией и Герцеговиной Трамп лично связался с Инфантино и потребовал пересмотреть решение. FIFA впоследствии приостановила дисквалификацию, позволив Балогану сыграть в матче 1/8 финала против Бельгии. Это вмешательство вызвало серьёзный спор о независимости FIFA и соблюдении принципа равного отношения к командам.

Здесь история становится особенно показательной. Президент принимающей страны использует личные отношения с руководителем международной спортивной организации для вмешательства в дисциплинарное решение, касающееся собственной сборной.

Можно спорить о том, изменил ли звонок Трампа окончательное решение FIFA. Но политическая проблема возникает уже из самого факта такого обращения. Потому что большинство президентов других стран не имеют возможности позвонить Инфантино после спорного удаления своего игрока. Принцип «спорт вне политики» в такой ситуации приобретает почти сатирический смысл.

Очевидно, что президент страны не создаёт спортивный успех. Он не забивает голы, не тренирует команду и не строит стадионы собственными руками. Но спорт создаёт огромное количество положительных эмоций, и власть стремится расположиться как можно ближе к их источнику. Трамп делал это особенно открыто.

После финала Трамп говорил о чемпионате практически как об американской победе, хотя спортивным победителем была Испания, а формально хозяевами турнира являлись также Канада и Мексика.

Чемпионат открытых дверей и закрытых границ

Но значительно важнее истории с Балоганом было другое противоречие чемпионата. FIFA представляла турнир 2026 года как самый крупный и самый открытый чемпионат мира в истории: 48 сборных, три страны-хозяйки, миллионы иностранных гостей. Одновременно чемпионат проходил на фоне жёсткой иммиграционной политики администрации Трампа.

Логика FIFA требовала: приезжайте со всего мира. Политика американской администрации говорила: въезд в США зависит от того, гражданином какой страны вы являетесь и насколько американские власти считают вас желательным гостем.

В результате некоторые болельщики из стран — участниц чемпионата испытывали серьёзные трудности с получением американских виз. Правозащитные организации обращали внимание, в частности, на положение болельщиков из Марокко, Египта, Иордании, Ирака и Узбекистана. В отдельных случаях проблемы возникали даже у непосредственных участников турнира. Сомалийскому арбитру, несмотря на действующую визу, было отказано во въезде в США.  Sport & Rights Alliance в итоге заявила, что обещание провести «самый инклюзивный чемпионат мира» выполнено не было.

Это особенно интересно с точки зрения политического смысла турнира. Чемпионат мира по определению строится вокруг идеи универсальности. Болельщик должен иметь возможность следовать за своей сборной независимо от того, является ли она Бразилией, Сенегалом, Ираном или Узбекистаном.

Но государственная политика не обязана подчиняться футбольной универсальности. Таким образом, футбол не просто оказался связан с политикой. Он столкнулся с совершенно конкретной государственной политикой — миграционной. И футбол эту политику не отменил.

О спорт, и ты не мир

Пьеру де Кубертену приписывают знаменитое «О спорт, ты — мир!» Но футбол не прекращает войн. Не отменяет диктатур. Не освобождает политзаключённых. Не делает государство демократическим только потому, что его полицейские несколько недель улыбаются иностранным болельщикам. Именно эта способность большого спорта временно менять политическую оптику объясняет особый интерес авторитарных государств к крупнейшим международным соревнованиям.

Особая политическая ценность футбола связана не столько с самой игрой, сколько с масштабом общественной идентификации с ней. Чемпионат мира – это коллективная анестезия. Он может на время заставить нас забыть обо всем. Именно поэтому политики так любят большой спорт. Но действие этой анестезии временное. Петарды отгремят в ночь финала. Снаряды и дроны продолжат свой полет.