В конце XX века затяжной политический кризис в Венесуэле завершился избранием президентом Уго Чавеса, предложившего широкие реформы в интересах тружеников. В сжатые сроки удалось изменить жизнь обычных людей.

Падение цен на нефть и смерть лидера Боливарианского эксперимента Уго Чавеса в 2013 году сформировали вызовы, которые новое руководство не смогло преодолеть.

С 2014 года экономика стала падать. В 2018-м цены взлетели в 1700 раз! А за несколько лет — в 530 тыс раз, что уничтожило накопления и убило хозяйство.

Мадуро и его окружение не справились с крахом экономики и обнищанием, и жители попытались отстранить их от власти. Прошло несколько всеобщих забастовок. В 2016 году оппозиция получила большинство в парламенте.

Он был распущен, прямые выборы заменены выборами от структур, подконтрольных властям, а активисты оппозиции брошены в тюрьмы или изгнаны. Никакого образа будущего, кроме сохранения у власти, Мадуро предложить не мог.

Кирилл Медведев (признан Министерством юстиции России лицом, выполняющим функции иностранного агента как участник «Российского социалистического движения», заявившего о своем роспуске в мае 2024 года), перевел статью Сирантоса Фотопулоса про уроки проекта Чавеса-Мадуро для левых. «Часть либералов сегодня, — пишет Кирилл, — поддержав трамповскую авантюру, без проблем проецирует свой примитивный антикоммунизм на всю историю Венесуэлы последних 30 лет; ну а иные левые, как обычно, оправдывают все фатальные антидемократические решения режимов необходимостью противостоять Америке и прочими «объективными обстоятельствами». 

На короткий исторический миг в начале XXI века Боливарианская революция в Венесуэле, казалось, прорвала глобальный неолиберальный консенсус, доминировавший в Латинской Америке. При Уго Чавесе, избранном в 1998 году на фоне глубокого социального истощения, вызванного политикой жёсткой экономии и присвоением нефтяных богатств элитами, Венесуэла начала эксперимент, обещавший перераспределение доходов, расширение социальных прав и восстановление народного суверенитета — как в противостоянии с внутренними олигархиями, так и с внешней имперской дисциплиной.

Этот проект никогда не был полностью реализованной социалистической трансформацией, однако он — на определённое время — действительно улучшил материальные условия жизни миллионов бедных венесуэльцев и вновь открыл политические возможности, которые десятилетиями оставались закрытыми. То, что при Николасе Мадуро он в итоге потерпел столь катастрофический крах, не перечёркивает этих достижений, но требует трезвого анализа — такого, который избегает как карикатур в духе холодной войны, так и некритической ностальгии.

Боливарианский проект отвечал на реальное социальное страдание — и делал это там, где ортодоксальное либеральное управление в Венесуэле явно потерпело неудачу.

УСПЕХИ ПЕРВОГО ПЕРИОДА

Ранний боливарианский период был отмечен ощутимыми успехами. Подпитываемое ростом мировых цен на нефть в 2000-е годы, правительство Чавеса направляло нефтяную ренту на масштабные социальные программы, которые резко сократили бедность, расширили доступ к образованию и здравоохранению и включили маргинализированные группы в политическую жизнь через коммунальные советы и инициативы участия. Уровень неграмотности снизился, недоедание сократилось, миллионы людей впервые получили доступ к субсидированным продуктам питания и медицинской помощи. Это были реальные улучшения материальных условий, и именно они объясняют, почему Чавес сохранял подлинную массовую поддержку даже в последние годы своего правления. Любой серьёзный анализ должен начинаться с признания того, что боливарианский проект отвечал на реальное социальное страдание — и делал это там, где ортодоксальное либеральное управление в Венесуэле явно потерпело неудачу.

Однако в самих этих достижениях были заложены структурные слабости, которые так и не были преодолены и стали решающими после исчезновения благоприятных внешних условий. Венесуэла оставалась глубоко рентной экономикой, зависящей от экспорта нефти как от основного источника валютных поступлений и государственных доходов. Перераспределение финансировалось не за счёт преобразования производственной базы, а за счёт нестабильных сырьевых доходов, что делало социальные завоевания крайне уязвимыми к колебаниям цен, неподконтрольным государству.

РЕПРЕССИИ ВМЕСТО ВОВЛЕЧЕНИЯ РАБОТНИКОВ В УПРАВЛЕНИЕ СТРАНОЙ

Национализации, хотя и имели символическое значение, часто не приводили к установлению демократического рабочего контроля или целостных механизмов планирования, а лишь воспроизводили бюрократические иерархии в рамках государственной собственности. Внутреннее производство стагнировало, импорт расширялся, а ценовые и валютные ограничения — введённые для сдерживания инфляции и утечки капитала — со временем исказили стимулы и подорвали производственный потенциал вместо его восстановления. Политическая власть тем временем всё больше концентрировалась в руках исполнительной власти, институты подчинялись президенту, а инакомыслие рассматривалось не как корректирующая сила, а как экзистенциальная угроза.

Эти противоречия возникли не при Николасе Мадуро, но именно его президентство обнажило и усугубило их. Когда Мадуро вступил в должность в 2013 году, глобальный сырьевой бум уже закончился, цены на нефть падали, а фискальная модель Венесуэлы находилась под серьёзным давлением. Вместо того чтобы скорректировать политику в ответ на новые реалии, правительство удвоило ставку на контроль, прибегло к импровизированной денежной эмиссии и допустило постепенное разложение государственной управленческой способности.

Добыча нефти рухнула из-за хронического недоинвестирования, управленческой дисфункции и политизации технических институтов, таких как PDVSA (государственная нефтегазовая компания Венесуэлы). Гиперинфляция стала следствием печатания денег для покрытия дефицита на фоне падающего производства. Дефицит товаров стал повсеместным, инфраструктура разрушалась, реальные заработные платы были уничтожены. Задолго до введения наиболее жёстких международных санкций Венесуэла уже находилась в состоянии экономического свободного падения, что подрывает утверждения о том, что катастрофу можно объяснить исключительно внешним давлением.

Одновременно политическая реакция на кризис оказалась губительной. Вместо расширения демократического участия для преодоления экономического краха правительство Мадуро всё больше опиралось на репрессии, юридические манипуляции и обход институциональных процедур для сохранения власти. Отстранение Национальной ассамблеи, подрыв доверия к выборам и криминализация инакомыслия оттолкнули широкие слои населения, включая многих бывших сторонников боливарианского проекта. То, что оставалось от революционной легитимности, постепенно заменялось принуждением и патронажем, размывая народную основу, которая поддерживала проект при Чавесе. Итогом стал не только экономический коллапс, но и социальная дезинтеграция, выраженная в массовой эмиграции миллионов венесуэльцев, что ещё больше ослабило производственную и гражданскую жизнь страны.

Когда разразился кризис, не существовало устойчивых механизмов, через которые рабочий класс мог бы вмешаться.

СТРОИТЕЛЬСТВО ВЛАСТИ СНИЗУ — ЗАЛОГ ПРЕОДОЛЕНИЯ ВЫЗОВОВ

Венесуэльский опыт следует понимать не как провал социализма, а как провал государственно-центрированного, рентозависимого реформаторского проекта, который так и не смог вырваться из структурных ограничений капитализма. Боливарианская революция перераспределяла излишек, не трансформируя фундаментально производственные отношения, которые этот излишек создавали. Рабочие были получателями государственных расходов, но редко — субъектами демократической экономической власти. Планирование носило бюрократический, а не коллективный характер, а народным институтам не хватало автономии, необходимой для контроля над самим государством. Когда разразился кризис, не существовало устойчивых механизмов, через которые рабочий класс мог бы вмешаться, скорректировать политику, реорганизовать производство или привлечь руководство к ответственности. Революция мобилизовала массы электорально и риторически, но недостаточно укоренила их в повседневном управлении экономикой.

Опора на извлекаемую ренту в сочетании с централизованной властью и слабым рабочим контролем создаёт хрупкое равновесие, неспособное выдержать длительные потрясения. Бюрократия в таких условиях — вовсе не нейтральный административный инструмент, а консервативная сила, ставящая институциональное самосохранение выше трансформационных целей. Коррупция и неэффективность здесь не моральные отклонения, а предсказуемые результаты концентрации власти без демократических противовесов. Когда революционная легитимность опирается скорее на исторический нарратив и внешнюю конфронтацию, чем на текущие материальные улучшения, она быстро размывается при падении уровня жизни.

Венесуэльский случай также выявляет пределы антиимпериализма, когда он оторван от внутренней демократии. Противодействие иностранному вмешательству и санкциям не только оправдано, но и необходимо, однако оно не может подменять подотчётное управление или служить оправданием внутренним репрессиям. Политика, рассматривающая народные лишения как побочный ущерб геополитической борьбы, в конечном счёте утрачивает поддержку того самого класса, от имени которого она говорит. Международная солидарность не может поддерживаться одними лозунгами; она зависит от доверия к проекту, который на деле способствует человеческому развитию.

Уроки здесь неприятны, но необходимы для марксистской левой. Перераспределение без структурной трансформации обратимо. Государственная собственность без демократического контроля хрупка. Харизматическое лидерство без устойчивых институтов ведёт к краху после ухода лидера. А экономический суверенитет, основанный на одном товаре, — это вовсе не суверенитет, а зависимость под другим именем. Венесуэла пала не потому, что бросила вызов глобальному капитализму, а потому, что сделала это неполно, противоречиво и без создания материальных и институциональных оснований, необходимых для выживания в условиях кризиса.

Ничто из этого не умаляет значения боливарианского момента и реальных надежд, которые он породил. Напротив, его трагедия заключается именно в разрыве между обещанным и реализованным. Для тех, кто привержен эмансипаторной политике, венесуэльский крах должен служить не предостережением против амбиций, а напоминанием о том, что подлинная трансформация требует большего, чем перераспределение, большего, чем риторика, и большего, чем контроль над государством. Она требует терпеливого строительства демократической экономической власти снизу — способной пережить как внешнее давление, так и внутренние провалы. Без этого даже самые вдохновляющие революции остаются уязвимыми перед собственными противоречиями.

***

Редакция взяла на себя некоторую смелость разбить текст на части и выделить ключевые, по нашему мнению, тезисы.

Читатели могут принять участие в дискуссии по данному тексту в Facebook.