Я не историк, поэтому в своём докладе выступлю как свидетель прошлого, конца 1980-х – начала 1990-х годов, и расскажу об известных мне лично фактах, связанных с активизацией трудящихся в условиях перестройки, накануне четвёртой русской революции.

Сюжет первый. В 1987 г. я был избран вице-президентом Советской социологической ассоциации (ССА АН СССР). К тому же, по просьбе Т.И. Заславской взялся реанимировать заглохшую секцию «Социология труда», в дальнейшем ставшую по международной классификации Комитетом «Социология труда». С самого начала этой работы возник ряд принципиальных вопросов, послуживших как бы водоразделом.

Например, на КАМАЗе заводские социологи резко раскололись на две группы. Одна согласилась выполнить просьбу администрации и помочь социологическими методами выследить рабочих, регулярно устраивающих поломки, чтобы в конце месяца произошел штурм во имя выполнения плана, и это дало бы возможность больше заработать. Другая часть заводских социологов КАМАЗа решительно от этого отказалась и была уволена (среди них А.К. Зайцев).

Другой пример. Ленинградский социолог Андрей Алексеев использовал метод включённого наблюдения, то есть работал на заводе в бригаде. По моим понятиям, такой метод является морально неприемлемым, так как социолог иногда умышленно провоцировал острые ситуации, чтобы выяснить, как на них реагируют рабочие.

При секции «Социология труда» с 1987 по 1991 г. активно действовал Общесоюзный научно-методологический семинар (руководитель Г.Я. Ракитская), а при Президиуме Правления ССА АН СССР — комиссия по проблемам движения самодеятельных объединений. В 1987–1989 гг. они активно содействовали становлению организаций и движений демократической ориентации. Мы с Г.Я. Ракитской направляли свои основные усилия на активизацию рабочих.

Сразу же среди социологов возник серьёзный принципиальный раскол. Одна группа (Л.А. Гордон, О.И. Шкаратан, Б.И. Максимов и др.) считала, что задача социологов — изучать возникающее демократическое (в том числе и демократическое рабочее) движение. Другая группа (Г.Я. Ракитская, Б.В. Ракитский и др.) настаивала на участии в рабочем движении. В дальнейшем этот раскол углубился. Первая группа активно вела исследования по грантам зарубежных фондов и привносила в рабочее движение немало сугубо либерально-буржуазных идей. Вторая группа действовала совсем иначе.

Усилиями Г.Я. Ракитской и других товарищей была организована состоявшаяся 4–5 февраля 1988 г. в Москве научно-практическая конференция по производственному самоуправлению. В ней участвовали активные рабочие из ряда городов СССР (их отобрали по выступлениям в печати), директора предприятий, учёные, активисты неформальных организаций.

Вскоре после этого мы начали организовывать семинары для рабочих активистов. Попутно и сами набирались опыта. К примеру, из ЦК ВЛКСМ нам вызвался содействовать Константин Затулин. Обещал устроить места в гостиницах и помещения для семинаров. Но просил предоставить заранее полный и подробный список участников. Мы на это не шли, селили участников на квартирах москвичей. А обещанные помещения оказывались нередко «на ремонте» или просто запертыми.

Сюжет второй. Осенью 1988 польская «Солидарность» пригласила делегацию из СССР. Этот профсоюз находился тогда в Польше под запретом. Поэтому приглашение сделал Клуб католической интеллигенции. Делегатов было пятеро: О.Г. Румянцев, П.М. Кудюкин, Г.Я.  Ракитская, Б.В. Ракитский, Андрей Быстрицкий (в будущем большой начальник в СМИ).

Во Вроцлаве состоялась конференция (круглый стол). Я узнал, что на нее приехали Яцек Куронь и Кароль Модзалевский, два профессора, создававшие польский КОС—КОР, а затем советники Л. Валенсы в «Солидарности». Я сразу же отыскал Я. Куроня и настойчиво попросил его поделиться опытом участия в рабочем движении. Он охотно согласился и два вечера и две ночи рассказывал нам и студентам-полякам историю КОС—КОРа, делился своими тонкими наблюдениями за психологией рабочей массы и её реальной структурой, впечатлениями о своеобразных взаимоотношениях польских рабочих с интеллигентами, включившимися в рабочее движение.

То, что поведал нам тогда Яцек Куронь, вскоре нам очень и очень пригодилось. Спасибо ему. Диктофона тогда у меня ещё не было. Но я исписал целую толстую тетрадь. Надо бы расшифровать те записи.

Сюжет третий. Забастовка шахтёров в Междуреченске 11 июля 1989 года стала вехой в возрождении демократического рабочего движения. После нее многое изменилось кардинально, в том числе и в нашей работе по содействию активизации рабочих. Шахтёры стали задавать тон. Притом отрадно хороший, доброкачественный тон. В рамках ССА АН СССР мы тогда уже вели работу по подготовке съезда демократических рабочих движений и организаций. В начале 1990 г. к работе нашего оргкомитета подключились кузбасские шахтёры. Они уже имели опыт выигранной масштабной забастовки, от них веяло уверенностью, оптимизмом. Выбирали место проведения съезда. Литовские товарищи предлагали Вильнюс (там движение «Саюдис» уже приобрело авторитет, и обстановка была небывало демократическая). Но шахтёры всё-таки убедили оргкомитет провести съезд в Кузбассе.

Первый съезд независимых рабочих движений и организаций успешно прошёл 30 апреля – 1 мая 1990 г. в Новокузнецке. Нам с Г.Я. Ракитской довелось готовить проекты съездовских документов (проекты Устава и Декларации основных принципов Конфедерации труда), а затем работать в редакционной комиссии съезда, на котором была создана Конфедерация труда.

Одна важная подробность. Перед съездом Г.Я. Ракитскую, меня, Л.А.Гордона, других учёных из Москвы, которым предстояло быть не гостями, а активными участниками съезда и оперативно готовить проекты его документов в редакционной комиссии, пригласили на вечер вопросов и ответов. Очень скоро стало понятно, что идёт жёсткое тестирование. Провел его Союз трудящихся Кузбасса. Похоже, это была очень дельная организация, своего рода протопартия.

Сюжет четвёртый. В июне 1990 г. возник Комитет содействия рабочему движению и самоуправлению трудящихся. В Декларации о его создании сказано:

«Учреждая Комитет содействия рабочему движению и самоуправлению трудящихся, мы, профессиональные ученые-обществоведы, исходим из необходимости и стремления содействовать своими знаниями активизации и идейному обогащению рабочего движения, которое уже заявило о себе как мощный фактор прогрессивных преобразований и гарант их мирного хода.

Главным направлением работы нашего Комитета мы считаем научное обслуживание демократического и революционного рабочего движения теоретическими разработками по актуальным проблемам, распространение актуальных гуманитарных знаний.

Члены Комитета разделяют “Декларацию основных принципов Конфедерации труда”, принятую первым съездом независимых рабочих движений и организаций 1 мая 1990 г. в г. Новокузнецке.

Членами Комитета могут быть советские и иностранные граждане, чья профессиональная или общественная деятельность позволяет решать задачи Комитета, соответствует им. Работу Комитета организуют лидеры, функции которых добровольно берут на себя его члены на определенный срок или для выполнения определенной задачи».

Первый классовый заказ Комитет «Содействие» получил от Оргкомитета II съезда шахтёров СССР. Нам позвонили оттуда:

—        Мы слышали, что у вас Комитет содействия рабочему движению. А кого вы возглавляете?

—        Мы никого не возглавляем и возглавлять не собираемся, — ответила Галина Яковлевна Ракитская. — Мы содействуем, а если совсем точно — готовы идейно и научно обслуживать независимые рабочие организации и партии.

—        Не возглавляете, значит? Тогда вы-то нам и нужны.

Пошла совместная работа. На самом съезде в октябре 1990 г. в Донецке мы, члены Комитета «Содействие», были уже «людьми Оргкомитета». Работали в редакционной комиссии съезда, участвовали во всех заседаниях.

Съезд производил необыкновенное впечатление

Делегатов было 1000, а, может быть, и 1200. Присутствовал Министр угольной промышленности СССР Михаил Иванович Щадов со свитой человек в 30, не меньше. Но сидел он не в президиуме съезда, а в конце зала, почти на самом верху, невдалеке от выхода в фойе. Не похоже было, что обижался. Между прочим, ему дали слово только, кажется, на второй, а, может быть, и на третий день. Терпеливо ждал. Очень много и охотно говорил с шахтёрами в фойе, нередко и во время заседаний. Шахтёры относились к министру очень уважительно, признавали в нём горняка, спорили, расспрашивали, называли обязательно по имени-отчеству, а он их «ребятами», как принято между собой у шахтёров.

Мне нравилось, как шахтёры держались с министром: с достоинством и без хамства, без люмпенской наглости и распространённой, к сожалению, «рабочей демагогии». А хорошее поведение министра угольной промышленности СССР М.И. Щадова на II съезде шахтёров в Донецке объяснялось просто. Шахтёры с лета 1989 года повели себя мощно и достойно в общественном масштабе, стали реальной силой, субъектом общественной жизни СССР. Шахтёрские забастовки, принявшие всесоюзный размах, вынудили Правительство СССР ехать в Кузбасс и садиться за стол переговоров. Это потом Николай Иванович Рыжков мог «поговорить за демократию». А тогда он был больно уязвлён, что его Правительство принудили вести переговоры.

Я помню, как на I съезде рабочих движений и организаций в Новокузнецке 30 апреля ─ 1 мая 1990 г. обсуждался мой текст резолюции съезда «Об отношении к правительству». У меня в тексте говорилось о переговорах с правительством так: «Мы почувствовали на переговорах нетоварищеское отношение правительства к нам…» На съезде при чтении этого места поднялся ропот в зале. Я тут же встал с места и спросил:

—        Что не так, товарищи?

—        Их отношение было враждебным! — выкрикнули несколько голосов.

—        Враждебным? Точно?

—        Да! Точно! Враждебным!

—        Если так и запишем, кто готов отвечать за столь резкое слово? Поднялось сразу рук пятнадцать. Съезд проголосовал за формулу: «Мы почувствовали на переговорах враждебное отношение правительства к нам».

Не в Н.И. Рыжкове или, например, Н.Н. Слюнькове тут дело. И не в столкновении людских характеров и самомнений. В СССР оформлялась классовая борьба. Выходил наружу реальный, непримиримый по самому своему существу раскол общества в СССР. Раскол на эксплуататоров и эксплуатируемых.

Шахтёрское движение было символом здорового оживления общества, заявкой на коренные перемены в обществе, в истории. Общественную значимость шахтёрского движения «с противоположной стороны баррикад», со стороны правительства неплохо отразил первый заместитель председателя правительства СССР Л.И. Абалкин. Вот что писал он уже после отставки со своего поста в начале июля 1991 г., анализируя «неиспользованные шансы» правительства:

«Начало деятельности правительства совпало с первыми массовыми забастовками в угольной промышленности. Явление это было новое, неожиданное, ещё недавно немыслимое. И воспринималось оно не как начало новых долговременных тенденций, а как некий единичный акт. У руководства страны, в том числе у руководства КПСС, это вызвало растерянность, желание любой ценой затушить начинающийся пожар. При этом не задумывались ни о завтрашнем дне, ни о последствиях. Не было проявлено твёрдости и взвешенности при переговорах с бастующими и при подписании соглашений — словом, дальновидности и политической мудрости, хотя уже тогда было ясно, что мы находимся у истока новых долговременных процессов, весьма разрушительных и опасных. Об этом свидетельствовал и опыт других стран, в частности забастовочного движения в Польше».

Положим, до польской «Солидарности» нашему шахтёрскому движению было далеко! Но начало оказалось по-хорошему похожим.

Донецк в конце октября 1990 года. Съезд самой серьёзной общественной оппозиционной силы, нового для нас типа. Съехались не пива попить, не ордена получить, не министра послушать. Съехались, чтобы решиться сделать крайне неотложное дело — создать независимый профсоюз. Такой, какого прежде не было. Чтобы в него входили только рабочие, только горняки, не обязательно одни шахтёры, но обязательно горняки. И чтобы не было в этом профсоюзе начальства, работодателей.

Вообще-то к тому времени бастующие шахтёры уже получали предложение: дескать, зачем изобретать велосипед? Берите готовый уже, действующий профсоюз угольщиков со всей его базой и членством, выбирайте своих людей в руководство, руководите. Инстинкт сработал точно: действующая структура имеет такую устойчивость, что переделать её — не просто, вряд ли возможно. Лучше создать свою организацию, с самого начала построенную по правильному чертежу, не отравленную прислужничеством властям и администрации. Но это, конечно, потребовало и нового подхода.

Почему, спрашивается, не пошли простым путём? Взяли бы и создали профсоюз уже на I съезде шахтёров. Проголосовали бы — и дело сделано. Так ведь такой профсоюз чем будет отличаться от старого? Ничем. А должен отличаться. Главное — чтобы он действовал как организация самозащиты трудящихся. Он должен быть своим. Своим собственным орудием, оружием, только не персональным, а классовым. Так надёжнее и эффективнее.

Это кажется странным, но не припоминается, чтобы занятый профсоюзным строительством съезд открыто выражал свои решения именно в классовой форме.

Сказывались, видимо, два обстоятельства. Во-первых, вся демагогия тоталитарного строя базировалась на фразеологии о гегемонии пролетариата, о ведущей роли рабочего класса. Жизнь от такой сказки отличалась. И правительство, как почувствовали шахтеры, к рабочему классу относилось не как к «самой передовой силе», а враждебно. Не исключено, что официальная болтовня о рабочем классе потому и была воспринята шахтёрским движением как враждебная. Доходило до того, что обижались на слова о классовости, о классовой борьбе, о рабочем классе. Не желали видеть в себе рабочий класс, а действия свои не считали классовыми. А какими же? Профсоюзными.

Была и вторая причина, с червоточиной. Тоталитарный режим делает общество не классовым, а кастовым. Каждый сверчок на своём шестке. На каждом шестке «положены» свои льготы и привилегии, своя слава, своя гордость, свои особые взаимоотношения с руководством страны. Шахтёры были в СССР одной из профессиональных каст, далеко не самой худшей по своему положению. Их положение не было благополучным по меркам развитых капиталистических стран, но они им гордились, дорожили. Так же, как оборонщики — своим, атомщики — своим и т. д. Это сформировало и у шахтёров, и у работников других отраслей не общее чувство принадлежности к рабочему классу, а нечто вроде сословного духа, как у промышленного казачества. Не этим ли объясняется та лёгкость, с какой Г. Бурбулис, а позже А.Б. Чубайс наладили «особые отношения шахтёров с правительством»?

Дорого заплатили шахтёры за эти «особые отношения с правительством». И заслуженно люди стали их называть одно время опричниками Ельцина.

Но это было потом. А на II съезде шахтёров, повторяю, рабочие не желали считать себя рабочим классом. При этом фактически они действовали на удивление классово.

Приведу только два доказательства. Профсоюз они нацелились создавать независимый. От кого? Неправильно поставлен вопрос. Для чего независимый — вот верная его постановка. Задача заключалась в обеспечении самостоятельности действий рабочих-горняков. С них брали пример другие новые профсоюзы — профсоюз рабочих АО «АвтоВАЗ», например, образовавшийся через 10 дней после НПГ и впрямую опиравшийся на его опыт.  Складывалась закваска классовой независимости рабочего    класса —         вот в чём корень, вот в чём значение наработок съезда. Так что «независимый» — не от кого, а классово независимый, то есть не партнёрский.

Во-вторых, надо вспомнить, как создавался НПГ, в каком стиле — в стиле рабочей демократии. Демократия демократии — рознь.

Что такое парламентская (буржуазная) демократия, мы теперь усвоили, наблюдая работу депутатов ГосДумы, например. Выложился, прорвался — и ты ни перед кем отчёта не держишь. Твой голос теперь — товар на политическом рынке.

Рабочему классу такая демократия ни к чему. Он ещё в начале века (в 1905 и в 1917 годах) породил свой тип демократии — народную демократию. У неё несколько отличительных особенностей, которые отсутствуют у парламентаризма:

1)         выбирать того, кого знаешь непосредственно, например, по работе, по месту жительства, то есть в трудовом коллективе или среди соседей;

2)         чётко определять при выборе, за что и как избранник должен голосовать (это называется императивным мандатом, то есть повелительным поручением избирателей);

3)         свободный отзыв избирателями в любое время неподходящего делегата (депутата).

Смысл народной демократии — наладить систему представительной (выборной) власти так, чтобы она работала как ступенчатый референдум. Вот что изобрели в 1905 году русские рабочие.

Шахтёры изобрели эту систему заново. Название «Советы» за годы тоталитаризма было опоганено, и народной демократией в этих органах, фактически назначаемых КПСС, даже не пахло. Забастовки научили шахтёров товарищеской, народной демократии.

Вернемся к вопросу: почему уже на I съезде шахтёров не был создан НПГ? Да потому, что его делегаты не имели на это императивных мандатов и не мнили себя главнее пославших их на съезд коллективов. Для шахтёров, прошедших всесоюзную забастовку, было яснее ясного, где располагается центр движения и его высшая инстанция. Не в выборном органе и не в каком-либо комитете, а в первичках, на шахтах, в низовых забастовочных (рабочих) комитетах. Так как же они могли создать профсоюз без указаний сверху, то есть без полномочий от первичек? I съезд решил создать профсоюз. Но что это значит при народной демократии? Значит — поднял вопрос о создании. Поехали на места, в шахты за императивным мандатом. Те, кому такой мандат (поручение, наряд) были коллективами выданы, приехали на II съезд. Кто был против — не послал на съезд делегатов. Вот и всё, в точности по марксистской науке, осмыслившей суть советов 1905 и 1917 годов.

Я очень хорошо помню несколько эпизодов 2-го съезда, когда возникали ситуации, относительно которых трудовые коллективы «не выписывали наряд» делегатам. Каждый раз кто-нибудь требовал объявить перерыв в работе съезда, чтобы созвониться «со своими, посоветоваться». Интересно, что подобным же образом вела переговоры с правительством делегация бастующих на Гданьской судоверфи в Польше в 1980 г. Есть закономерность у народной демократии, и она — классовая.

В один из дней съезда к нам с Г.Я. Ракитской подошли Вячеслав Шарипов и Юрий Болдырев:

—        Вы сегодня вечером у себя в номере будете?

—        А что?

—        Будьте, ладно? Может быть, придётся нам всем поработать.

Уже после десяти вечера Вячеслав Шарипов и Александр Асланиди пришли к нам. Но решили перейти для работы в их номер, он показался нам чуть просторней.

Ребята ввели нас в курс дела. Оргкомитет собрал несколько проектов уставов, насколько мне помнится, пять, но, может, и больше. Шарипов и Асланиди сказали, что более или менее годится на то, чтобы взять его за основу для работы, только один. Но надо его здорово переработать и дополнить. А времени — только до утра. Завтра надо учредить профсоюз, а то придется разъезжаться ни с чем.

Они, мне кажется, правильно оценивали тенденции съезда. Получалось замечательно, но крайне непривычно. Народ собрался, прошедший через забастовки (да и не просто через забастовки, а через Всесоюзную забастовку). Это заставило думать, приучило худо-бедно улавливать существо главных вопросов, придало уверенность в плодотворности коллективных решений. Люди выдвинули из своей среды авторитетных, взвешенных товарищей, отсеяли крикунов и излишне нервных. Но по самой повестке дня предстояла перемена характера задач. Забастовка всё-таки нацелена в большей мере против чего-то, а на съезде главным было не поломать, а построить — собственную свою организацию, для себя и товарищей — боевую (классово боеспособную) и очень надёжную. Такую, которая не подведёт и не заведет, куда не надо.

А когда начали обсуждать, что создавать и как устроить, выручал классовый инстинкт. Верный классовый инстинкт сталкивался с неуверенным, но ответственным разумом и недостаточным знанием. Это порождало сомнения, неготовность принять окончательные решения, опасения поспешить и людей насмешить.

В результате привезённый с мест решительный настрой постепенно сходил на нет. Делегаты начали топтаться и буксовать, предъявлять друг другу претензии.

Что касается знаний, в том числе в области собственной идеологии демократического, классово независимого рабочего движения, то учёные из нашего Комитета содействия рабочему движению охотно делились ими. Но, кроме нас, на съезде было немало учёных и иных идейных ориентаций. Например, Леонид Абрамович Гордон со своими сотрудниками являлись сторонниками либерализма уже тогда, хотя резко обозначилось это только через года два.

Рабочие в то время ещё не разделили интеллигентов на «точно своих», на «в общем-то полезных» и на таких, от которых надо держаться подальше. Не накопился к тому времени опыт движенческих взаимодействий рабочих и учёных. Поэтому слушали всех, но доверяли, пожалуй, всё-таки условно.

Мы это понимали и не навязывались, даже когда подход или решение были для нас очевидными. Наш тогда ещё всего трёхлетний опыт участия в рабочем и демократическом движении подсказывал то, что позже стало принципом работы Комитета содействия рабочему движению: готовь ответы на самые сложные вопросы, но чутко и терпеливо жди, когда у рабочих эти вопросы возникнут.

Работали мы над уставом НПГ так. Слава Шарипов и Галина Яковлевна Ракитская шли по тексту подряд, обсуждая и прорабатывая пункт за пунктом. Окончательные формулировки тут же диктовали Вале Серышевой, она сидела за электронной пишущей машинкой (тогда это была очень передовая техника). Мы с Сашей Асланиди прорабатывали и формулировали пункты, на которых Шарипов с Ракитской «буксовали». Чтобы двигаться, не снижая скорости, они поручали продумать эти пункты нам, каждому в отдельности. Саша сидел на полу и писал на каком-то пуфике, а я на шариповской койке, под светильником.

Дело продвигалось не так уж медленно. Но была уже ночь. Часа в четыре ночи заявился Юра Болдырев. Он посмотрел на нас как на страдальцев и потребовал честного ответа:

—        К утру успеете?

—        Наверное. Надо.

—        Нет, давайте точно. Мне ребят будить или нет? К шести успеете? Ракитская с Шариповым посовещались.

—        Ладно… Успеем.

Юра подошёл к телефону, и произошёл разговор, который я часто потом вспоминал:

—        Коля! Ты спишь, что ли? Ну, кто-кто… Я это. Да не снюсь. Я тебе по телефону звоню. Ты ещё поспи часа два. А потом давай к себе на работу. Надо к девяти сделать то, что я тебе говорил. Ладно? Ну, молодец, что не забыл. Спи тогда.

К шести мы всё сделали. Успели. А когда началось утреннее заседание съезда, из левой двери через весь зал мимо президиума двое местных ребят пронесли какие-то по-типографски упакованные пачки туда, где сидела кузбасская делегация. Она была на съезде самой активной и заинтересованной. Её неформальное лидерство, как мне показалось, никого не раздражало.

Скажу честно: увидев пачки с отпечатанным проектом устава НПГ, я ожидал, что проект тут же, в ближайший перерыв — раздадут. Однако проект пролежал у кузбасской делегации весь день! Его и к вечеру не раздали.

Спрашиваю кузбассцев, почему. Они отвечали уклончиво. Настала наша очередь учиться тактике работы на съезде.

А он шёл своим чередом. Но делегаты уже нервничали. Один даже выступил насчёт того, что вот, дескать, сидим уже который день, за нас там ребята среднюю зарплату отрабатывают, а мы не можем задание выполнить и профсоюз создать. Призывал не тянуть.

По бассейновым делегациям расползся слух, что кузбассцы что-то затевают. Но официально ничего не объявлялось. Только в конце дня (не помню точно, при закрытии заседания или на общем ужине) сообщили, что вечером в гостинице «Донбасс», в таком-то зале желающие могут собраться, чтобы посидеть, поговорить…

Действительно, собралось человек сто пятьдесят. Завязался разговор. Всё о том же, что и на съезде. Но 150 человек — не тысяча. Разговор пошёл острее. Разногласия обозначились понятнее в смысле их существа, глубины. И в смысле наличия или отсутствия общей основы. Основа всё же была — отчётливая и надёжная: приехали на съезд с заданием от трудовых коллективов — создавать независимый профсоюз. А разногласия и недопонимания касались других вопросов.

Инициаторы (не одни только кузбассцы) заявили, что собираются создать профсоюз прямо сейчас, на этих посиделках в гостинице. Собравшиеся слегка изумились, некоторые даже возмутились: как, мол, так? Это же раскольничество! Не имеете права! Так не делается!

Им терпеливо объяснили, что профсоюз могут создать любые десять человек, что съезд никто не раскалывает, что право объединиться в профсоюз принадлежит не съезду, а каждому гражданину персонально. Не хочешь — не вступай, хочешь — милости просим. На споры ушло ещё минут тридцать. Преобразовали посиделки в учредительное собрание и проголосовали за создание нового профсоюза. Если не ошибаюсь, даже заявления о вступлении начали писать.

Разошлись спокойно и в хорошем настроении.

А наутро на съезде стали возмущаться, почему это некоторые так себя ведут и потихоньку от всех создают профсоюз, пишут уставы и т.п. Ругали кузбассцев. Те как бы оправдывались: а мы-то что; мы же не против, чтобы все; да пожалуйста — берите наш устав, нам не жалко и т.п.

Съезд устав взял, Независимый профсоюз НПГ создал, устав принял.

Всё честь по чести. Всем было приятно, что дело сделано.

Дело оказалось ценное, исторически важное. Как правильно говорится, веха в истории нового рабочего движения в СССР. Всесоюзная организация рабочих, имеющих опыт мощных солидарных выступлений, выдвижения не только экономических, но и важных политических лозунгов (требование отменить статью 6 Конституции СССР, требование удалить парткомы с предприятий и др.), — такая организация обещала стать значительным рычагом в политической борьбе. Четвёртая русская революция уже вовсю разворачивалась. Впереди были большие исторические события.

Сюжет пятый. В начале октября 1991 г. В.В. Саланин от имени Оргкомитета II съезда НПГ обратился в Комитет содействия рабочему движению и самоуправлению трудящихся с просьбой написать «Принципы рабочей политики». В ноябре 1991 работа, подготовленная Б.В. Ракитским при участии Г.Я. Ракитской, была официально передана в оргкомитет в кратком и полном вариантах. Краткий вариант использовали затем при подготовке Программы действий Межреспубликанского Независимого профсоюза горняков.

В ходе работы обнаружилось принципиальное расхождение. Оно касалось разных представлений о смысле понятий «рабочий класс», «эксплуатация», «классовая борьба».

В.В. Саланин, критикуя мой подход, отмечал:

«Деление на классы свойственно обществам на определённом этапе развития, который сегодня мы уже проходим. Сущностные характеристики классов, данные марксизмом, не могут отразить состояние общественных отношений на данный период и поэтому неприемлемы. Так, основная характеристика — отношение к средствам производства — не может быть определяющей для рабочей политики. …Мы ратуем за полное хозяйственное ведение, не меняя отношения собственности, оставляя её государственной. Однако уверены, что на этом пути трудящиеся займут иное место в организации производства, изменится способ получения и размер доли общественного производства в их руках.

Поэтому предлагаю исключить из текста чисто классовый подход».

Я сделать этого, конечно, не мог и пробовал подробно разъяснить руководству НПГ и Оргкомитету важность классового подхода. Но, очевидно, разъясняли и другие идеологи — с совсем иных позиций.

Дальше пошла новая полоса истории — полоса революционных реформ, в ходе которых возрождённое было рабочее движение России постепенно сошло на нет.

Но это уже тема другой статьи.

Выступление было опубликовано в сборнике «Рабочее и профсоюзное движение в России: Из прошлого в будущее» в который вошли материалы освещающие основные этапы развития российского рабочего и профсоюзного движения — от его зарождения в начале ХХ века до настоящего времени.